Главная » 2017 » Декабрь » 21 » «Украина на перепутье. Записки премьер-министра», Николай Азаров
18:40
«Украина на перепутье. Записки премьер-министра», Николай Азаров

 –   2 из 39   –

Она мало рассказывала о себе и своей жизни, видимо, потому, что вся ее жизнь была сплошным испытанием на прочность. Но то, что я запомнил из рассказов о ней родных, меня поражало. Калуга в начале декабря 1941 г. была оккупирована фашистами. Одна из бабушкиных знакомых пришла к ней домой и рассказала, что была в городке Медынь, где находился лагерь для военнопленных, и якобы видела там ее мужа, моего деда Павла. В то время немцы еще могли отдавать военнопленных в семьи, если за ними приходили родные. Бабушка пошла в Медынь. Вот подумайте, в лютые декабрьские морозы пешком пройти по оккупированной территории шестьдесят километров в одну сторону и столько же обратно. На такое способны только сильные духом люди. Знакомая бабушки ошиблась, моего деда в лагере не оказалось. Он действительно попал в окружение, но его часть с боями пробилась к своим.

Много чего выпало на долю бабушки: потеря отца и брата в Первую мировую войну, революция, разруха, голод, Великая Отечественная война. Сплошные испытания и лишения, постоянное существование на грани жизни и смерти.

Во время оккупации моя мама, еще совсем девчонка, простудила горло. Бабушке где-то удалось раздобыть молока, и она разогревала его на примусе. В этот момент в комнату вошли два немца. И один из них потянулся за кастрюлькой с молоком. Бабушка оттолкнула его и убрала кастрюлю за спину. Немец, а это был офицер, страшно разозлился и приказал своему солдату расстрелять женщину. Как потом бабушка рассказывала, солдат (он оказался австрийцем, немного говорившим по-русски) вывел ее во двор на зимний холод в одном платье и сказал: «Матка, беги, я не буду стрелять в тебя». Бабушка убежала к каким-то своим знакомым, а солдат выстрелил несколько раз в воздух.

Вот такой закаленный жизнью человек воспитывал меня, приучая, прежде всего, к умению переносить трудные испытания. Не получившая образования сама, бабушка делала все, чтобы ее дети учились. Ну, а про меня и говорить не приходится. В доме создавались все условия, чтобы не мешать мне, когда я занимался. Не знаю, как бы сложилась у меня судьба, если бы не те жизненные принципы, которые были заложены в меня в детстве. Взять чужое — считалось не просто серьезной провинностью, но было абсолютно недопустимо. Помню, еще ребенком я взял на улице какую-то игрушку и с ней пришел домой. Бабушка увидела, нахмурила брови (а это для меня было самым суровым наказанием) и грозно спросила: «Где взял? Немедленно отправляйся туда, где взял, — и положи на место». Надо ли говорить, что кража была просто позором. И я не помню случая, чтобы кто-то из моих близких был в этом замешан.

Несмотря на то, что жили мы довольно бедно, на учебу и на одежду деньги всегда находились. Смотрю порой на свои детские фотографии и вижу — по одежде я ничем не отличался от сверстников. Сейчас я, конечно, понимаю, как это было трудно добиваться моей семье. Прошло уже почти двадцать лет после смерти бабушки, но в моей душе это до сих пор открытая рана и вечное глубокое сожаление, что я не смог в полной мере отплатить ей тем же, чем она щедро наградила меня на всю жизнь — своей безмерной любовью. Каждый раз, бывая на ее могиле, — а покоится она рядом с родными и любимыми: мужем, сестрами, дочерью, — я чувствую глубокую грусть, что при жизни не смог воздать ей того, что она заслуживала.

Бабушка ушла из жизни в январе 1995 г. Тогда наши страны находились в глубокой разрухе и хаосе. Снова, в который раз, к нам пришло «смутное время». Но пока в нашем народе есть такие люди, как моя бабушка, я глубоко убежден — мы сможем выдержать любые испытания. Мудрость политиков — не допустить таких испытаний для своих народов. Но разве политики всегда бывают мудрыми? Ведь иногда волна событий выносит на гребни власти откровенные ничтожества. И горе тому народу, который этого не видит…

Вскоре после моего рождения отца демобилизовали, и он, взяв меня и маму, вернулся в Ленинград, где он, его мама и отчим занимали две комнаты в большой коммунальной квартире на улице Восстания. Разумеется, этот период моего детства я помню плохо, тем более что совместная жизнь в таком составе не заладилась, и через какое-то время я снова оказался на попечении своей бабушки в Калуге.

Из моих детских воспоминаний самые ранние относятся почему-то к пленным немцам. Я не могу с полной уверенностью сказать, что это именно мои воспоминания, поскольку, может быть, это лишь впечатления от рассказов других или кинокадры хроники, отложившиеся в моем сознании. Но с другой стороны, в моей памяти до мельчайших подробностей запечатлелись эти сцены. Даже некоторые лица, усталые и изможденные, заросшие щетиной и угрюмые, и сейчас еще стоят перед глазами.

Напротив нашего дома, а жили мы в самом центре города, строилось здание областного управления Министерства государственной безопасности (МГБ). Каждое утро на эту стройку, окруженную высоким забором с колючей проволокой, под охраной нескольких солдат с винтовками пригоняли колонну пленных. Их было около сотни человек. Все они были одеты одинаково, во что-то серое. Прямо напротив нашего двора находились ворота. Их открывали, и немцы заходили на стройплощадку. Очень скоро там уже кипела работа. Кто-то из немцев месил раствор, кто-то подносил кирпичи, кто-то стоял на лесах и выкладывал стены, абсолютно все что-то делали. Из окон нашего дома вся эта стройка была видна как на ладони. Вечером точно так же открывались ворота, и немцев уводили в лагерь. Когда здание было почти построено, приводить немцев перестали, и заканчивали строительство уже наши рабочие. Здание получилось очень красивым и солидным. Окна нашей квартиры выходили как раз на него, и мне запомнилось, что взрослые иногда разговаривали о чем-то шепотом, поглядывая на это здание.

Мне приходилось читать и слышать, что наши люди часто подкармливали пленных, но у меня в памяти таких случаев не отложилось. Практически в каждой семье нашего дома кто-то погиб на войне, а из всех ребят, с которыми я вырос, только у двоих были отцы, причем один из них был инвалидом. Любимыми нашими играми в детстве были игры в войну. Мы разделялись на группы. Одни были «нашими», а вот немцами никто быть не хотел. И мы их просто называли «другими». Потом мы придумали разделение на «кутузовцев» и «суворовцев» по названию улиц, на которых жили.

Наш двухэтажный каменный дом с мезонином до революции принадлежал какому-то богачу. Во дворе стоял деревянный флигель, где жила прислуга. После революции владелец пустился в бега, а дом разделили на квартиры. Всего в доме получилось восемнадцать квартир да еще шесть во флигеле. Все жили очень дружно, как могли помогали друг другу. Вечером, как правило, собирались за большим столом и обсуждали все события, которые происходили в городе и стране. Эта традиция сохранялась до тех пор, пока не появились телевизоры. После этого такие общие собрания постепенно отошли в прошлое, все стали сидеть у телевизоров, и только мальчишки гоняли в футбол, а девочки играли в свои игры.

И еще одно событие сохранилось в моей детской памяти. На углу нашего дома стоял деревянный столб с большим черным громкоговорителем. Хорошо помню большую толпу людей (а надо сказать, что возле нашего дома всегда было многолюдно — рядом находился городской сельскохозяйственный рынок), траурную музыку и плачущих женщин. Было очень холодно, и лица от слез очень быстро краснели. Мне передалось от этих людей состояние страха, тоже хотелось плакать, но к этому времени я уже твердо усвоил от ребят во дворе — что парни никогда не плачут. И я старался сдерживать слезы, даже когда случалось сильно пораниться или ушибиться. Позже я связал это свое воспоминание со смертью Сталина. В нашей школе на лестнице, по которой ученики поднимались на второй этаж, висел огромный портрет Сталина, и пионеры, проходя мимо портрета, отдавали ему салют.

На моих глазах развивался, отстраивался и благоустраивался после войны мой родной город. Я жил на его центральной улице — улице Кирова. Помню ее еще замощенной булыжником. Каждое утро по ней на Яченскую пойму гнали стадо коров, за стадом ехали несколько машин-водовозок, и дворники брандспойтами смывали коровий навоз. Кстати, в нашем доме тоже было две коровы, и они обеспечивали молоком весь дом. Практически каждая семья держала свиней и кур. Вся эта живность обитала в построенных во дворе сараях, там же хранились уголь, дрова, всяческая утварь. В каждой квартире была своя печка, а на две квартиры полагалась общая кухня, куда потом провели воду от водоразборной колонки, а много позже — газ и отопление. Так что во всех этих бытовых делах я с детства хорошо разбирался.

Кстати, когда мы, набегавшись, хотели есть, а по какой-то причине дома никого не было, то в дело шли куриные яйца, которых всегда было в изобилии в никогда не закрывавшихся сараях. Несколько сырых яиц прекрасно утоляли голод и давали энергию для дальнейших игр. Вообще, летом «подножный корм» играл для нас важную роль, потому что, уходя из дома утром, мы возвращались только поздно вечером. Близко от дома, в десяти-пятнадцати минутах резвого ребячьего бега, находились лес и река. Поэтому в дело шли лесные ягоды, морковка с огородов, щавель — все, что могло заполнить желудки и утолить голод.

Воду с собой мы никогда не брали, это никому даже не приходило в голову — пили из реки, ручьев, колодцев. И не припомню никаких случаев желудочных заболеваний. Надо сказать, что сады и огороды, которых в нашем городе было в изобилии, не дали бы умереть с голоду даже лентяю. Иногда мы оказывались возле стада во время дойки коров, и доярки щедро поили нас парным молоком, да так, что наши животы раздувались до размера футбольного мяча.

Конечно, самым серьезным подспорьем и развлечением была для нас ловля мелкой рыбешки и раков с помощью обычной бельевой корзинки, которую мы прятали на берегу в кустах. Выловленную рыбу мы затем зажаривали на костре до такой степени, что ее можно было есть с костями, как сухарики. Сейчас, когда я читаю о голоде в послевоенные годы, то сам не могу вспомнить случая, когда бы мне пришлось голодать. Такого просто в нашей семье не было.

Замечу, что в нашей дворовой команде, а к ней присоединялись и ребята из других домов, были дети из семей разного социального положения. Были дети крупных начальников и мальчишки из неблагополучных семей. Но мы этого тогда никак не ощущали. Одеты все были примерно одинаково, никаких бутербродов с икрой или колбасой ни у кого припрятано не было. Когда нам приходилось попадать в квартиры начальников, нас всегда усаживали за стол и старались накормить «от пуза». Ни в разговорах, ни в поведении ребят мы не чувствовали каких-либо различий или ущемления кого-либо. Верховодил в компании всегда тот, кто сумел завоевать среди сверстников уважение своей смелостью и умениями. Например, мог со строящегося моста, с большой высоты прыгнуть в реку или подраться с парнем, который был сильнее и взрослее или знал ответы на любые вопросы. Вот чем завоевывалось лидерство.

Мы практически не знали денег. У нас их попросту никогда не было. Вспоминается один смешной эпизод. Как-то, бегая в городском парке, мы нашли денежную купюру достоинством в 100 рублей. Это была большая, красивая бумажка. Мы с приятелем решили поделить ее поровну, т. е. аккуратно разорвать на две части, половину мне, половину ему. Спор у нас вышел из-за того, кому достанется половинка купюры с портретом Ленина. Каждый из нас считал, что эта часть бумажки важнее. Как обычно делалось в таких случаях, спор решился считалкой, и Ленин достался моему приятелю.

Каково же было мое удивление, когда он вечером, весь зареванный, прибежал ко мне домой и рассказал, что мать выпорола его ремнем и строго-настрого приказала принести вторую половину бумажки. Он просил меня выручить его, иначе, по его словам, «мать оторвет ему голову». Во избежание страшных последствий я, конечно, отдал ему вторую половинку. А на другой день его мать пришла к нам домой и вручила моей бабушке 50 рублей. И рассказала ей всю эту историю. Помню, что они обе довольно долго смеялись. Что нам перепало от них в виде «презента», я не помню, но этот случай прочно отложился в памяти.

Еще одним ярким детским воспоминанием был подарок моего деда Павла Павловича Азарова. Он привез мне большой заводной самолет с пропеллером. Самолет подвешивался на тросике к потолку и заводился ключом. Пропеллер жужжал, вращался, и самолет плавно выписывал круги под потолком. Смотреть на эту диковину сбежались все мои друзья, каждому хотелось завести мотор, запустить пропеллер и смотреть, как самолет делает круг за кругом. Удовольствие получили все, и, что самое удивительное, оно не закончилось в один день, а еще много месяцев шумная компания собиралась в нашей квартире, рассаживалась на полу и восторженно смотрела, как кружится под потолком самолет, ровно гудя мотором. Вот оно разительное отличие от поведения сегодняшних детей, которые уже через час забывают о подаренной игрушке.

Еще раз вернусь к своему раннему детству. В своих записках Лев Толстой писал, что помнил себя с пеленок. Я не могу сказать о себе такое, но одна фотография, где я был снят в ползунках, сыграла в моей жизни трагическую роль.

Когда мне исполнилось ровно полгода (это было 17 мая 1948 года), мои родители решили запечатлеть этот знаменательный день на фотографии. Можно было, конечно, сделать это на кровати или на диване. Но им почему-то захотелось сфотографировать меня на фоне красивого старинного моста через Березуйский овраг. И вот я, в одной легкой маечке и ползунках, лежу на простынке, постеленной на живописной лужайке. Результат — двухстороннее воспаление легких. Как я понимаю, антибиотиков в то время не было в калужской больнице, и уже через несколько дней меня отдали из больницы родителям с неопределенными словами: «Что Бог даст». Как мне потом рассказывали, в мое выздоровление никто не верил. Однако моя бабушка была не из тех людей, кто легко сдается. Она положила меня перед образом святого Николая Угодника, зажгла лампаду и, окропив меня святой водой, стала усердно молиться. К утру кризис миновал, жар спал, и я пошел на поправку. Чудо моего выздоровления, конечно, приписали Николаю Угоднику. Свято в это верю и я. От той болезни у меня на всю жизнь остались некоторые последствия, но они не столь важны для этого рассказа.

Представляю, как было тяжело моей маме. Двадцатилетняя студентка железнодорожного техникума, а тут такое испытание. Но это было не первое и далеко не последнее испытание, выпавшее на ее долю. Как и ее небесная покровительница, она испытала их столько, сколько с лихвой хватило бы на десять жизней. В детстве я помню маму молодой, красивой, стройной женщиной либо в строгом черном железнодорожном костюме с погонами лейтенанта, либо в ярком крепдешиновом платье, выгодно подчеркивавшем ее фигуру. Иногда она брала меня с собой на работу в управление Московско-Киевской железной дороги, размещенное в старинном особняке из темно-красного кирпича — резиденции калужских губернаторов. Строгий порядок, высокие потолки, ковровые дорожки в коридорах — все это настраивало на серьезный лад и не позволяло шалить.

Меня очень тепло принимали в кабинете, где работала мама. Сотрудники наперебой угощали меня конфетами и печеньем. Прямо напротив управления были расположены сквер имени Пушкина и Дворец культуры железнодорожников, где моя тетя Валя играла в самодеятельных спектаклях. Я с громадным удовольствием ходил на эти спектакли и любовался своей тетей, наряженной в старинные, красивые платья. Может быть, с тех времен я очень полюбил театр. Другая моя родная тетя, Мария, покупала для меня абонементы в филармонию, и мы с ней ходили на концерты. Так я имел счастье слышать Гилельса, Рихтера, Козловского, видеть выступления артистов Большого театра, посетить незабываемое представление Вольфа Мессинга.

Насколько я могу сейчас судить, никакой провинциальности для каждого, кто интересовался искусством, тогда не существовало. В советское время художественная жизнь была организована так, что жители малых и далеких городов могли видеть у себя самых знаменитых артистов. Иногда приходится слышать от некоторых знаменитых артистов, что их заставляли тогда за десять рублей давать представления на периферийных сценах и как это было тяжело. Не хочу спорить, наверное, надо было за счет государственной дотации увеличивать гонорары, создавать максимально возможные комфортные условия для великих артистов.

Помню, как один раз мы ждали у входа великого скрипача Леонида Когана. Он задерживался, шел дождь, и вот, наконец, у подъезда останавливается забрызганное грязью такси. Из него выходит народный артист Советского Союза со скрипичным футляром. Мы аплодируем, и через какое-то время начинается концерт. На нем присутствовало все городское начальство. Я тогда подумал, почему никому из них не пришло в голову — отправить свою служебную машину и привезти в филармонию этого великого человека.

Наверное, какие-то недочеты в той системе имелись. Но было главное — такие выступления были доступны для всех, кого это интересовало и увлекало. Стоимость билетов, по сравнению с нынешними ценами, была просто смехотворной. Зато какая буря положительных эмоций охватывала людей, собравшихся в зале! Какой мощный взрыв возвышенных чувств в их душах! Ну, наконец, и сами артисты получали от зрителей потоки любви и тепла. Ведь за деньги такое не купишь.

Многое мы утеряли за прошедшие годы. Борьба, скажем так, между силами зла и добра за души человеческие никогда не прекращалась. И надо признать, в этой борьбе мы пока проигрываем. Наша интеллигенция, заняв позицию «зарабатывания денег», тоже стала заметно проигрывать, мельчать. Где те моральные авторитеты, которым верят люди? И много ли великих имен наших современников можно сейчас назвать? Если критерием нашего успеха стали «Оскары» или кассовые сборы, то об искусстве говорить не приходится, можно говорить только о ремесле. Потому, что искусство — от Бога, а ремесло — от человека.

Я пошел в школу почти с 8 лет в сентябре 1955 г. и учился только на отличные оценки. Моя первая учительница, Мария Михайловна Слесарева, с большой любовью относилась ко всем своим ученикам, но мне казалось, что меня она особенно любила. Она всегда находила для меня доброе и ласковое слово. Мы, ее ученики, никогда не видели ее грубой и неприветливой. Кстати, в школе, где я учился, издавна жили хорошие традиции. Совсем недавно наша школа отметила свое 150-летие. В ней работали настоящие энтузиасты своего дела, педагоги с большой буквы.

Категория: –   2 из 39   – | Просмотров: 111 | Добавил: zolotyaroslav | Теги: книга, скачать, судьбу не выбирают, уроки майдана, читать, николая азарова | Рейтинг: 0.0/0
Всего комментариев: 0
avatar